Мышка шуршит хвостиком я знаком с костиком

technique - сизый нос - Страница 6 - esaddepen.tk

знак, но ты не бойся. Немного жмет под мышками, но ведь я пополне ла. .. было слышно, как большая ночная рыба бьет хвостом по темной воде. солнце, как хлебушко с маслом, Костик - мешок с травой. мышка шуршит хвостиком я знаком с костиком. 0 replies 1 retweet 15 Если б море было водкой, я бы стал морской селедкой. 0 replies 4 retweets Действия. ПожаловатьсяТет-а-тет. Том, я оценила твой характер! Действия. ПожаловатьсяТет-а-тет. мышка шуршит хвостиком а я знаком с костиком!.

Ни за что не буду дышать. Складка лезет в рот. Снова отшвыриваю, дышу во весь рот. Щиколотки щекочет мышиная темнота. Пальто без вешалки оседает мешком и валится из шкафа. Тороплюсь, продеваю руки в пустые рукава. Длинные, руки не достают до раструбов, пальцы бесследно скользят внутри, дедушкино пальто навалилось на спину шкурой, прилипло по швам, такое тяжелое, что нельзя стоять на двух ногах.

А на четвереньках стоять хорошо. Ма не вернется с работы. Мы не поедем в Новый Иерусалим. Дядя нырнул штопором в горлышко кагорной бутылки. На кружке дверного звонка снаружи выбита надпись: Щелкает черный счетчик — красная меточка на белом диске убегает далеко, висит на проволочке надкусанная пломба. Наша квартира — шестнадцать. Широкие полы пальто тащатся далеко сзади. Шляпка гвоздя въедается под коленку. Обувные ложки и щетки. Теперь я умею говорить горлом. Нужно просто загнать воздух поглубже к миндалинам, где мотается сырым мясом второй язычок на перемычке.

Я могу говорить мокро: Меня намертво окутал ватный кокон. Я всегда буду говорить по-тарабарски, я Карабас-Барабас. Не кривляйся, навсегда так останешься. Я остался такой навсегда. Я никогда не умру. Я ко всем ночью приду и съем. Потому что я — чудовище. Чтобы не бояться чудовища, нужно стать чудовищем самому. Все хорошо, я чудовище, мне тысяча лет. Куда я теперь ползу?

Я всегда ползу в темные сады. Я твердил про себя, давясь косматым ухом шапки: Эти слова ничего не значили. Можно спастись, если имя назову не я, а кто-то другой, но разве рядом с чудовищем может оказаться кто-то другой? Перекрестки, троллейбусы, скверы, каменные мосты, мансарды напротив, вторые подъезды, желтые ворота ипподрома там лошади, лошади, лошадитеплый воздух над чугунными лепешками уличных люков, фойе кукольного театра, куда меня ведут весной, ночные тепловозы на окружной, на углу продают вербу… Неужели все взаправду рассыплется?

Постойте, скажите им всем, пусть не пристают, пусть отпустят меня ползком в темные сады. Я задохнулся под дедушкиной шапкой, упал на локти плашмя, вплющился в щелки паркета, в домашнюю пыль, под корочки и занозы, в темные шелковистые мышьячные сады за узорной решеткой вентиляции в углу. Большие вернулись с холода. Затопали снежными подошвами по коврику у порога Смеялись. Отряхнули ветошь, вернули на вешалку. Поили сладким чаем с творожной массой на горбушке серого батона, который вкусный, потому что по двадцать восемь.

Я пускал губами в чай сытую маслянистую муть и качался на табуретке-липовой ноге. С бельевой веревки капают помытые полиэтиленовые пакеты — стеклистыми квадратами застят лампочку.

Это была единственная ночь, когда я не боялся. Потому что чудовища ничего не боятся. Я еще не спал и подслушал, как мать встала за полночь, оделась и вынесла на помойку дедушкины пальто и шапку в узле из старой скатерти. Быстро, как делают кражу, оставила узел возле мусорного бака.

Мать закрыла дверь изнутри на цепочку. Встала на темной кухне напротив окна. Зажгла под чайником синий газ. Стряхнула сигаретный пепел в раковину. И опасно прицелилась во двор узкими глазами, как солдат, будто по грязному снегу могло косолапо вернуться ко мне то, что она навсегда вынесла из дома.

Добраться до меня. Не вернулось, не дотронулось, само рассосалось к рассвету, словно клякса старого синяка. Днем узел утащили пьяницы. В срок наступила Пасха. А через два года после того, как я стал чудовищем, я встретил Хохотушку. Колесо самостоятельно висит в воздухе. Сунешься раз — оторвет руку по локоть. Сунешься два — отхватит полчерепа. На счет три мы начнем играть сначала. Если тебя один раз выставили нагишом за шкирку из сада, можно притвориться послушным.

Нужно соблюдать правила игры: Жена сварит кисель, детей родит. Если притворство будет правдоподобным, то в одну из безлунных ночей можно попытаться вернуться в сад. Ни в коем случае не через парадный вход: Возвращаться в сад нужно украдкой, задворками, через забор. По волосяной лесенке Рапунцель. Или по-пластунски, сквозь отверстие оросительного канала. Если получится, ты снова окажешься в саду. Только не удивляйся и не оглядывайся. Не таким, как раньше, знакомым и понятным, а именно темным, как негатив.

Все слагаемые переменили места Косматые кустарники, остатки боскетов, белые ягоды-пузырчатки, которые в детстве было интересно рассыпать по асфальту и растаптывать по одной: Только теперь к ним не хочется прикасаться.

Под ногами мусор, черепки, компост, над головой — распахнутые в небеса хрустальные лабиринты колоссальных пустынных теплиц — ребра акульего скелета изнутри. В темном саду всегда есть кто-то. И, знаешь, он быстро идет к. В альбомах сплющены наши детские фотографии, кто-то прячет поглубже на бельевую полку свою крестильную одежду, некоторые матери сохраняют локоны и погремушки детей, которые давно встали на ноги, выросли, завели собственных детей.

Недавно перебирал шкатулки в родительском шкафу. Бижутерия, бисер, старые программки, железнодорожные билеты никуда, еще старые, плотные картонки цвета жженой пробки.

Среди прочего нашлась миниатюрная деревянная пудреница — с очень плотной крышкой. Открыл, вгляделся — беленькие кукурузные зерна, побольше-поменьше, с коричневыми пятнышками на острых корешках. Да это же зубы. Они во мне росли. Потом выпали, и их оставили на память. Я стоял, пялился на ощеренные косточки, на белые пятнышки эмали, на темные корни и туго сглатывал ком.

Малохольный Гамлет, который держит в руке собственный череп. Я аккуратно закрыл пудреницу и положил на место. Я не ставил вопросов и не жду ответа.

Я никогда не вернусь в сад, даже мысли такой не возникнет, что вы, я послушен, соответствую возрасту, держусь четырьмя руками за рамки здравого смысла, как гиббон в обезьяннике. Но никто не мешает мне изредка подходить к решетке и заглядывать в холодные прорези вентиляции на полу. Там все равно ничего. Хлопья пыли, труха, обрывки обоев, спичка, пуговица ни к чему. Только на миг черным вулканическим стеклом зевнет и сгинет колодец темного сада.

Мое зрение с годами испортилось, я редко думаю всерьез о колесах, каруселях и расписаниях. Перед глазами есть тихие мальчики и девочки на фотокарточках. Черные окуляры их зрачков — надежные щели в единственный темный сад. Хохотушка Всех фашистов победили в войне и взяли в плен. Сначала фашисты построили двухэтажные дома на Беговой, потом положили шпалы, на них рельсы — от Белорусского вокзала до платформы Беговая и дальше в заграницу.

Нашу школу тоже построили фашисты. Уборщица говорила, что фашисты ели с помойки, ловили голубей и кошек и тоже ели, играли на губных гармошках и меняли самодельные ножики, карты и зажигалки на картошку и папиросы.

За школой начинались дома. Дома были двухэтажные, зеленые и голубые, под наличниками каждого окна фашисты вылепили из белого гирлянды цветов и фруктов, потому что фашисты хотели ехать домой и старались все делать, как у них дома.

Все фашисты уехали из плена домой, а мы остались. Когда под землей ехали поезда метро, в домах трескалась штукатурка, перекашивались посудные шкафы и стенные часы начинали врать.

К стенам лепились враскоряку пузатые балкончики — на них никто не выходил курить, не хранили барахло, и стирку не вешали: Крыши были двускатные из гофрированной, как стиральные доски, ржавой жести, торчали скворечни чердаков, антенны с птичьими гнездами, раструбы водосточных желобов.

В магазине говорили, что в домах нельзя жить. В одном дворе зимой всегда пахло свежими огурцами, хотя никакого овощного магазина поблизости не. В другом дворе стоял на клумбе гипсовый лось с лосенком — у лосенка не было передней ноги, вместо ноги из лосенка торчал стальной штырь со шрамом каркасной сварки.

В том дворе жил сумасшедший. Он выбрасывал в окно всякие вещи. Пиджаки, пластмассовые игрушки, книжки, подсвечники, сырую картошку, фотографии теток, истекшие календарики, пузырьки от лекарств и плесневые горбушки.

Говорили, что он хочет выбросить из окна весь свой дом. Один раз он выбросил в окно старинную люстру, все ходили и собирали медные висюльки, которые были приделаны для красоты к светильникам, а сумасшедший вышел во двор в тренировочных штанах, смотрел, как мы обдираем раскуроченную люстру, и смеялся, прикрывая рот рукой с дорогим квадратным кольцом.

Потом сумасшедшего забрала к себе дочь, за границу, жить насовсем.

Book: Уксус и крокодилы

Больше всего я любил ходить в третий — дальний — двор. В полуподвале была булочная-кондитерская. Они были похожи на крахмальные пельмени, черствые и приторные, без никакой начинки. Печаки набирали в совок и сыпали на весы сколько. Они слипались в кульке и пачкали пальцы сахарной пылью. Не знаю почему, мне всегда было скучно на них смотреть. Был еще постный сахар, клюквенный что ли, розоватые тесные квадраты с крапинками ягодных ошметков, ромбы зуболомных козинаков и яблочный пластовой мармелад в промокших картонных корытцах, даже на взгляд — прохладный и кисловатый.

Мармелад бывал редко, перед праздниками, женщины брали его для начинок и волновались, что не хватит. И поставят обратно к остальным. Продавцы следили за стаканами: Можно было пить и есть прямо там, стоя за круглым столиком у витрины. Мне казалось, что в дальнем дворе всегда шел дождь или мокрый снег. Может быть, это мне так везло, но как ни вспомню — запотевшая витрина с колосьями и караваями снаружи всегда в извилистых руслах городской воды или кляксах рыхлого снегопада. По Хорошевскому шоссе слышно шел, распахивая лужи высокими колесами, автобус с поворотной гармошкой-гусеницей посередке.

Лампы под потолком рядом с пропеллером вентилятора всегда горели вполнакала и жужжали. От них хотелось спать. Мне нравились механические кнопочки кассы и шарманочный звучок с подзвоном, с которым выбивался чек на суровой бумаге.

Потеки томатного сока сонно и солоно застывали внутри граненого стакана, как кровеносные ветки дерева. Если никто не смотрел, я старался раскрутить стакан так, чтобы он плясал, но не падал.

Когда стакан останавливался, стоячий столик продолжал подрагивать сам по себе в такт колесам — за дальним двором начинались бетонные панели забора, железная дорога и мост через. После двух часов шел вильнюсский скорый.

В консервной банке с солью подпрыгивал гнутый черенок чайной ложки. Косо ходили туда-сюда уровни сока в конусах на прилавке: Я раскручивал стакан чуть сильнее на середине столешницы и выходил из булочной, чтобы успеть увидеть через витрину, как он остановится. И никогда не успевал. За мостом было Задорожье. Мы так и говорили: Там все было другое. Мост был железный, гулкий, в чешуях голубой краски, с сетчатыми перилами от насыпи до насыпи; под ним в провале приплясывали цирковые провода, сходились крест-накрест железнодорожные стрелы.

На мосту всегда дул холодный и высокий самолетный ветер. Косогоры отвесных насыпей были крутые и опасные, на склонах рыжим мочалом прела прошлогодняя трава, росли дикарем рябины и вербы, иван-чай и золотые шары. В хорошие дни я перелезал через перила и шел снаружи по внешней приступке; товарные и пассажирские составы ехали внизу громко и скоро, как с горы в подземную дыру, и, если закрыть глаза, казалось, что они едут по кругу, по кругу, по кругу прямо внутри.

Всегда что-нибудь кончалось первым — или мост, или поезд. Я думал, что река Смородина, которая из сказок, не водяная река, а железнодорожная, по ней все время идут цистерны с мазутом и перейти реку.

Только как в загадке про мальчика и девочку на железнодорожном переезде, где поезд все время ходит по кольцу, мальчику нужно попасть в тюрьму, а девочке — в больницу. Мальчик должен толкнуть девочку под поезд. А иначе — никак. У самых путей валялись ненужные бензиновые бочки, гнилые шпалы, колеса от машин, остовы велосипедов, двери от холодильников и кучи окалины.

Железнодорожная окалина ничего не весила в руке, как пемза, ноздреватая с сединой. Говорили, что это жженые кости тех, кто бросился под поезд, поэтому окалину нельзя брать домой. Просто окалина была грустная и слишком легкая. Ма говорила мне, что кости в земле становятся как бирюза. Бирюза — это кости тех, кто умер от любви. Они до сих пор все помнят. У нее было бирюзовое ожерелье в шкатулке с нарисованными на крышке детьми, которые бегут по мосткам от грозы. Я собирал железнодорожную окалину и носил с.

Кости тех, кто умер от любви, вовсе не. Бирюза и рисинки речного жемчуга могут заболеть и умереть, если их не носить. Мать часто носила их на работу. В шкатулке остро пахло лаком и стариной, в шкатулке хранились кости умерших от любви.

КОШКИ МЫШКИ С ГРЕННИ ИГРАЕМ ЗА мышонка В ИГРЕ Ratty Catty НА КАНАЛЕ GAMES FACTORY

Я открывал шкатулку тайком, зажмуривался и окликал шепотом: Она ничего не помнит. Ее можно брать и носить с. На рельсы я подкладывал копейки и выжатые тюбики зубной пасты. Я плющил пиратские деньги. Проезжала электричка или медленный товарняк с грязными цистернами. Монеты терялись в гравии между шпалами, надо было искать. Они были еще горячие, разъехавшиеся вкось до блеска, не разбери поймешь какого государства.

В Задорожье было. За мостом ходили такие мужики — трясуны. Поймают сзади за шею и трясут, трясут, трясут, пока не умрешь. Меня никогда не поймают. Весной, когда снег не таял, но испарялся, в Задорожье приходили рабочие и жгли висячую траву на склонах — получался ползучий дым, трава выгорала до земли, черное пахло тоскливо и сладковато, как листья на кладбище. На гари вырастала новая трава, к летним каникулам с насыпей поднимались миллионы белых бабочек-капустниц, в провалах у полотна грелась постоянная вода, росли хвощи, хрящеватые лопухи и сорные колоски петух-или-курица.

Вечером в седловину Задорожья спускалась по проводам пожарная полоса паучьего солнца. В точку схода мне объяснили на рисовании перспективу брели гуськом, как арестанты, серые телеграфные столбы. В синей глобусной пустоте на востоке проявлялась и мигала вполглаза половецкая звезда. Если долго смотреть на нее, на вкус делалось вязко и кисло, как будто лизнул электролит из потекшей батарейки, слезно тянуло сморгнуть. Надо было подниматься по рискованному косогору и идти к автобусной остановке.

В нем жил сторож и сторожиха, которые не кричали на меня, потому что им было все равно. В Задорожье тоже часто шел дождь. В прогале между бараками и могильником списанных товарных вагонов на заброшенных путях с тупиком был широкий хоздвор.

Сторожиха один раз сказала мне, чтобы я не лазил по вагонам, потому что это государственные вагоны, номерные, тюремные, они стоят в запасном тупике и ждут нас, чтобы повезти в Афганистан насильно. Я заглядывал в двери вагонов — на дощатых днищах лежала солома и стеганая ветошь, там пахло насильно — мочой, сырой грибницей и дегтем.

У одного вагона вообще не было крыши и дна, он так долго ждал нас, что подавился от старости и злости собственными досками. Сквозь проломы на рельсы сочился тот самый пресный цыганский дождь, на буром боку вагона был намалеван смазанный белый номер, похожий на дату рождения, я никогда не мог прочесть номер правильно. За вагонами валялись бревна, цельнолитые кругляши колес, проволочные магазинные ящики от бутылок, ребристые куски шифера, битые трубки неоновых ламп, мебельные пружины и пустые канистры.

Во всех этих делах жили большие собаки, которые сторожили. Они спали кренделями на солнце, дрались не всерьез, виляли хвостами. Зимовали собаки под навесом, который построил сторож, там же стояли алюминиевые миски с пшенкой, расклеванной воронами, в миски наливалась с брезентовой кровли дождевая и талая вода.

Я носил им остатки хлеба и жареную вареную колбасу из столовой. Колбасу никто не ел — ее плюхали нам на тарелки с пюре уже холодной, вывернувшейся наизнанку пупырем, как шляпка поганки. Собаки смотрели на колбасу и узнавали. Ранней весной под вагонами ощенилась белая сука.

Я садился на корточки и смотрел под колеса. Щенков было очень много — спокойная собака лежала на боку, они толкались под ее толстым животом, и всем все равно не хватало места. Сторожиха говорила, что надо было топить, пока слепые, а теперь уже поздно, потому что если открыли глаза — значит, топить нельзя, перед смертью они посмотрят и тебя запомнят. У щенков были большие головы с бровями, толстые ноги, все щенки были грязные, белые с желтыми подпалинами под мышками. Сторожиха говорила, что уже двоих пристроила на дачу, под Москву, где теплицы.

На третьем этаже нашего дома на Пресне жил чужой мальчик. Я не помню, как его звали, даже сочинять не хочу. Его отец был шофер, а мать работала в отделе кадров. Они хотели породистую собаку. Мне нельзя было брать собаку: Мы с мальчиком не то чтобы дружили, просто мать иногда приводила его к нам посидеть, мы собирали железный конструктор.

Он все время терял винты. Мы делали железные лестницы из деталей. Ничего другого не получалось. Только эти самые зигзаги. Чужой мальчик учился рядом с домом в английской школе на трамвайном кругу перед детской больницей. Я его пригласил к нам, когда бабушки не было дома, и наврал про собаку. У нас была книжка про собак, может чешская или болгарская, где были нарисованы разные породы собак.

Книжка называлась не по-русски, а по-дурацки, вроде понятно, а выходит ерунда, приблизительно: Я нашел на картинке похожую белую собаку, лохматую, с волчиной головой, там было написано: Я показал картинку чужому мальчику и сказал, что у меня есть знакомые люди, милиционеры, которые за просто так отдадут ему такую собаку.

И что таких собак в Москве больше. Разве что у милиционеров, в тайном питомнике. Они запрещены, но по знакомству милиционеры мне отдадут одного кусача. Все надо делать спешно и родителям ничего не говорить — прямо ехать вечером на Беговую и забирать. Беговая всего в одной остановке метро от. Я даже дал ему рыночную сумку с ручками и байковое детское одеяло, чтобы везти этого самого запрещенного кусача домой в тепле.

Не помню, чем я заморочил ему голову, чтобы он не ходил со. Когда мы вышли из метро, я оставил его ждать у киосков — там было два киоска: Нырнул в подъезд, вроде как в квартиру к милиционерам, а на самом деле вышел насквозь: А оттуда прямиком через мост в Задорожье. Так поздно я там никогда не.

Это мне тогда казалось, что очень поздно, на самом деле была середина апреля и темнело рано, но не так быстро и наотрез, как зимой. В сторожином вагончике не было света, я стукнулся, никто не отозвался.

тхлен, паша техник, мрачненько – прогнозы разные, текст песни на esaddepen.tk

Тогда я сам полез под вагон. Щенки ползали по шпалам. Щенков было столько, что сука не стала рычать, когда я взял одного. Это был настоящий венгерский кусач. Кусач был тяжелый, как ватный куль, на спине взъерошенный и слипшийся колтунами, он все время неудобно вывертывался из рук.

Его ноги мотались низко, длинные и вялые, как лягушиные ляжки, на них были черные кожаные пяточки, я его держал поперек круглого живота, он здорово вонял псиной и лизался. Я даже не знал, мальчик он или девочка. Я побежал мимо государственных вагонов в афгани-стан, мимо бараков и ржавой фермы подъемного крана, назад к мосту.

Было очень слышно, как я дышу и как вжикают на швах вельветовые штаны, когда я почти Падал на сырой глине. Вдоль рельсов росли ивы и американские клены — сейчас перепутаница голых красноватых прутьев, сторожиха говорила, что их сажают нарочно, чтобы железную дорогу не заносило снегом; кое-где на облезлой насыпи виднелись языки и загорбки ноздреватого осевшего снега, черные метлы валежника, битое спрессованное в рытвинах стекло.

Под ногами парило, было запросто видно, как поднимается из следов резиновых сапог в глинистом брандахлысте сладкий земной пот. Пахло тревожно и сыро до мурашек под ключицами, не больно, а страшно и весело, навзлет, как сосульку взахлеб грызешь, как тот самый телесный сок, который остается спросонок на пальцах. Утром нужно долго мыть руки под краном, чтобы оно сошло и никто ничего не сказал. Обязательно нужно мыть руки чисто-начисто, как тот говорящий ключик с пятнышком крови, тереть песком, травить щелочью, омыть иссопом и стать наконец белее самого снега.

Где-то сигналили запахами по северному ветру ледяные високосные половодья с затопленными колокольнями, черные сухари, рытая земля, ивовый сок, клейковина тополиных почек, каленые кофейные зерна, шерстяные елочные волки, тепловозная окалина, плесень тюремных теплушек с номерами, которые ждут, чтобы увезти нас всех вповалку из тупика в свой государственный афганистан, сафьяновый запах пряностей из палехской шкатулки моей матери, где хранятся косточки умерших от любви.

Да не знаю я точно, как и что так стрёмно пахнет весной. Попробуй, вот тогда все поймешь и без. Так получилось, что я ненадолго потерял мост. Точнее, я знал, конечно, где он, просто случайно свернул на трудную дорогу. Запутался в зарослях, поковылял по штабелям отслуживших шпал — в щелях кишела кромешная шаманская тишина. Курились проплешины чмокающей почвы в наледи съестного мусорного наста, и высоко над купами кустов мотался лоскут рыбьего апрельского неба.

Плыли сумерки, а значит, все было большое, войлочное, вырезанное из серой бумаги на просвет и ненастоящее. Там я и повстречал Хохотушку. Она лежала между шпалами навзничь и прямо встала, как доска, во весь рост навстречу, когда я проломался сквозь кусты.

Просто ее не было, а потом раз — и стала передо.

У нее были прямые распущенные волосы пиковой масти, гладко разметенные гребешком надвое до плеч, как у Алисы или французской певицы.

Дымчатое трикотажное платье до колен — в облипку, с тугими пуговками, такое платье, что его вроде и. Она была как гитара, что ли, нет, не то, гитара плоская. У нас дома был круглобокий армянский кувшин с узором из пористой глины особого персикового обжига — в ладонях объемный и всегда теплый, как человек.

Вот такая она точно. Хохотушка была совсем не похожа на пьяницу, у нее не было ни пальто, ни сумки, я не знаю, что она делала на шпалах в талых сумерках. Хохотушка была обута в тесные красные сапожки — с узкими грифельными носами, молния на икрах плотная, щучкой, елочкой.

Я четко видел эти утконосые сапожки на точеных каблуках-рюмочках — они стояли в снегу и переливались в сумерках лаковым магазинным глянцем, острые и быстрые, как козьи копытца.

Я только эти сапоги и запомнил — постеснялся смотреть ей в лицо долго. А на шее у Хохотушки были бусы. Они заплясали на мягком и раздвоенном, когда она засмеялась в голос. Хохотушка вся тряслась, как русалка, от смеха водянистая, будто полоскала горло стеклышками без боли, посередине узкая, с пояском, как волчок или нарисованная оса. Она вся смеялась отовсюду.

И бусы смеялись, и змеиные мысы красных сапог в снегу смеялись, и руки смеялись и расплескивались по ветру, и десны смеялись, и волосы смеялись.

Синтаксис и пунктуация

И лицо у нее сделалось от смеха такое лисье, искристое, персидское, как будто в щеки ей вставили круглые китайские яблочки, такие осенью созревали в парке на первом острове. Хохотушка не надо мной смеялась, а просто так, будто впросак и спросонок. Она рассеянно смотрела мимо меня и смеялась для кого-то другого, кто, наверное, шел за мной, или для всех, или для самой.

Я не испугался сначала, и кусач ее не испугался тоже, а стал мести хвостом и еще больше выворачиваться из рук. Испугался я после, когда Хохотушка стала наклоняться ко мне и протянула открытую руку к моей щеке, на запястье блеснула пряжка часового ремешка, даже на расстоянии чувствовалось, что ладонь у нее горячая.

Я понял, что она меня видит и удивляется. Я убежал от нее не оглядываясь, как будто обещал ей что-то, а сделать не смог или не сумел. Любимым занятием моим стало изучение карты. Олимпия является родиной Олимпийских игр. Книжная полка хранит удивительные открытия для читателей. Луна является спутником Земли. Подлежащее и сказуемое являются главными членами предложения.

Спишите, подчеркивая главные члены предложения и расставляя знаки препинания. Надпишите сверху, чем выражены главные члены. Ученье красота, неученье темнота. Мудрое слово лучшее богатство. Лучшее дарование ум, худшая беда невежество. Древняя родина синей птицы Индия. Норки хищные и прожорливые зверьки.

Конец зимы самое голодное время в лесу. Пословица в Байкал самое глубокое на земном шаре озеро. Местные жители называют его морем. Для россиян Байкал величайшее чудо природы. Формой оно напоминает полумесяц. Вода в озере пресная.

Много рек впадает в Байкал. Ангара единственная река, которая вытекает из озера. В древнеримской мифологии Флора богиня цветов, весны и юности.

Чепец женский головной убор. Первый признак цунами отступление океана от берега. Самые древние на земле живописцы пещерные жители каменного века. Фольклор устное народное творчество. Спишите предложения, расставляя недостающие знаки препинания. Медведицы строгие матери а медвежата неслухи. Ласка маленький хитрый зверек. Эхо это отголосок отзвук. Янтарь это застывшая смола хвойных деревьев. Русский плотничий топор удивительный инструмент!

Березка и осина самые светолюбивые деревья. Семь чудес света семь памятников, которые создали древние мастера. Висячие сады Вавилона удивительное сооружение. Самые древние храмы греков простые деревянные постройки с очагом внутри.

Пирамиды Египта единственное из семи чудес света, которое дошло до. Составьте и запишите предложения, в которых данные слова выступали бы в роли подлежащих, а сказуемые были выражены именами существительными в именительном падеже. В записанных предложениях расставьте знаки препинания. Подлежащее, синтаксис, словосочетание; фауна, флора; цикада, сувенир; диалог. Если вы затрудняетесь в определении значения слова, обратитесь к школьному толковому словарю русского языка.

Выпишите сначала предложения, грамматическая основа которых состоит из одного главного члена подлежащего или сказуемогозатем те, грамматическая основа которых состоит из двух главных членов подлежащего и сказуемого. От зимней стужи и метели давно уж птицы улетели. Шепчет нахмуренный лес над водой. Любуюсь на пашни, на лес обнаженный. Ветром шатает камыш молодой.

Слышишь шорох за стеной? Фархади б Раннее утро. По росистой траве идешь к речке. Садишься на берегу, ждешь восхода солнца. Вот оно поднялось и осветило речку, кусты, луг. С луга веет запахом сена. В лесу хорошо пахнет ночная фиалка. А всего сильнее пахнет медом нагретая солнцем медуница.

Спишите предложения, подчеркните в них главные члены. Сладко пахнет елками жаркий летний бор. А в молодом березняке грибами пахнет и листвой. В долину тень сползла. Чисто и глубоко над лесом небо. Туман прозрачный по полям идет навстречу. Иду один тропинкою лесною. Люблю цветные стекла окон и сумрак от столетних лип. Вижу в небе белый, ясный месяц. Спишите предложения, подчеркните грамматические основы. Надпишите, чем выражены главные члены. Дайте характеристику предложений по наличию в них главных и второстепенных членов.

Высокие сосны со скрипом раскачивались. Осины трепетали всеми своими листьями. Листья падали дни и ночи. Низкое солнце висело на юге. Все утро я ловлю рыбу. Роса дождем легла на пыль. Уж ветер шарит по пустому полю. Прочитайте отрывки из произведений А. Майкова и стихотворение И. Какой темой они объединены?